Катапульта

1

   Я впервые видел Скачкова таким элегантным. Все на нем  было
прекрасно  сшито и подогнано в самый раз, а я выглядел довольно
странно.  На  мне  были  засаленные  измятые  штаны  и  зеленая
рубашка, которую я каким-то образом купил в комиссионке. Думал,
черт  те  что покупаю, а оказалось - самая обыкновенная зеленая
рубашка. Итак, грязные штаны и зеленая рубашка. В таком виде  я
возвращался из экспедиции.
Поездка на теплоходе по этой тихой северной реке доставляла
нам обоим  большое  удовольствие. Мы прогуливались по палубе от
носа к корме и обратно по другому борту, приятно было.
Одного я только побаивался -  как  бы  нам  не  вломили  по
первое  число.  Прогуливаясь  по  палубе,  я прикидывал, кто из
пассажиров мог бы нам вломить. Скорее всего это  могли  сделать
летчики  -  двое  с  желтыми  погонами  (летный  состав) и один
техник-лейтенант. Да, это будут они.
Я оглянулся - летчики удалялись, помахивая  фотоаппаратами.
Я посмотрел на Скачкова. Кажется, он и не думал об этом. Он был
невозмутим  и спокойно рассказывал мне, а вернее - самому себе,
о своих творческих планах.
С него хватит. Это мне все церквушки в диковинку, а ему они
- вот так! По своей натуре он не  научный  работник,  а  скорее
художник.  Конечно, древнее зодчество, фрески, прясницы, мудрая
простота, тра-та-та... Это много дает поначалу, но он не  может
все время исследовать, он должен создавать. Ведь он художник, и
неплохой, скорее первоклассный.
- В   Питере   покажу   тебе   свою   графику.  Это  что-то
необычайное, - сказал он, улыбаясь.
Мне  нравится  Скачков.  Я  понимал,  что  он   над   собой
издевается. Есть такие люди, что постоянно играют сами с собой.
Казалось, что для Скачкова его собственная персона
- только объект для наблюдений. Казалось, что все его
улыбочки  и ухмылки относятся к нему самому: "спошлил", "ну
и тип", "разнюнился", "вот дает" и т. д. Скачков был спокоен  и
ироничен.  Я  чувствовал,  что  это  философ.  Честно говоря, я
немного восхищался им и думал, что в дальнейшем буду таким, как
он. Прямо скажу -  я  совершенно  серьезно  относился  к  своей
зеленой рубашке. Скачков был старше меня на шесть лет. Мне было
двадцать четыре года, а ему тридцать.
Мы  познакомились  с  ним в экспедиции. Он учил меня ловить
щук на спиннинг.
- Это же так просто,  -  говорил  он.  -  Смотри!  Бросаешь
блесну, - следовал размах и мастерский бросок,
- подождешь немного и накручиваешь.
Мне  нравилась  эта охота, интересно было смотреть, как меж
колеблющихся подводных стеблей появлялась серебристая блесна, а
за ней с грузной стремительностью летела  щука.  Потом  Скачков
делал  какое-то  движение,  и  щука уже билась в воздухе словно
повешенная.
У меня не получалось. Мне казалось, что размахиваюсь  я  не
хуже  Скачкова и накручиваю я точно как он, но, видно, все-таки
я делал что-то не так. Я вообще "неумека", как называли меня  в
детстве.  Я думал, что навсегда погиб в глазах Скачкова, потому
что мы каждый вечер охотились на щук и я за все время не поймал
ни одной. Наши лодки стояли в камышах, а над  озером  на  холме
чернела  церковь,  построенная без единого гвоздя, а у подножия
холма в тихой заводи стоял наш катер. Мне казалось, что я  смог
бы построить такую церковь, но разобраться в моторе катера было
мне не под силу.
Скачков  посмотрел  на  свое  отражение в стекле ресторана,
одернул пиджак и усмехнулся.
"Ишь ты, обарахлился", - казалось, говорила его усмешка.
Стекла ресторана полукругом выходили на  нос  теплохода.  Я
увидел  там  внутри  Зину.  Она  сервировала  столы  к обеду. Я
подмигнул ей. Она  как-то  смущенно  улыбнулась  и  зыркнула  в
другую  сторону.  С  другой  стороны  стеклянного  полукруга  в
ресторан смотрели летчики - летный состав  и  техник-лейтенант.
Мы пошли и столкнулись с ними на самом носу.
- Осторожней  надо  ходить,  -  сказал  старший  по званию,
капитан.
- Виноват, - рассеянно произнес Скачков, и мы  разошлись  с
летчиками.
Я  посмотрел  теперь  на  Зину  с другой стороны, с правого
борта. Она шла с подносом между столиков, нарочно  глядя  прямо
перед собой, не обращая внимания ни на нас, ни на летчиков. Она
была  черненькая,  маленькая,  вся  какая-то  обточенная, словно
шахматная фигура. Я представил, как стучат там, за стеклом,  ее
каблучки  и  как  тихо позванивают пустые фужеры на ее подносе.
Она такая и есть - четкий стук и тихий звон.
Да - нет, есть - нет, вот счет - спасибо,  уберите  руки  -
это четкий стук.
А что в ней тихо звенит, я не знал. Такое сразу не увидишь.
- Хорошая девчонка, - сказал Скачков. - Женись на ней.
Я даже вздрогнул от неожиданности.
- Да ты что?!
- А что? Лучшие жены получаются из таких.
- Из каких это таких? - спросил я.
Скачков посмотрел мне в лицо и усмехнулся.
- Из таких маленьких и четких.
Ее  четкость,  понял  я, для него не секрет, но знает ли он
про звон?
На корме мы снова увидели  летчиков.  Двое  из  них  стояли
обнявшись на фоне флага Северо-Западного речного пароходства, а
третий   наводил  на  резкость  фотоаппарат.  Мы  остановились.
Капитан опустил камеру и пробурчал:
- Ну, проходите.
- Делайте ваш снимок, - приятно улыбаясь, сказал Скачков.
Он щелкнул, мы прошли.
- Эй, зеленая рубашка! - позвали меня.
Старший лейтенант протягивал мне камеру со словами:
- Не можешь ли ты, друг, щелкнуть нас втроем?
Чуть поспешней, чем надо это было сделать, я взял  аппарат.
Я  увидел  в  видоискателе  их  всех  троих. Теперь у меня была
возможность рассмотреть их лица.
Капитан был в возрасте Скачкова. Он хмурился, как бы  давая
мне  понять:  "Снимаешь?  Снимай!  Твое  дело  -  только нажать
затвор, и все. И можешь идти. Раз-два!"
Старлей был помоложе его года на три. У него было  лицо  из
тех,  что  называют  "открытыми". Он щурил хитроватые глазки и,
видимо, был очень доволен тем, как ловко  он  приспособил  меня
для этого дела.
Техник-лейтенант  был,  наверное, моим ровесником. Он думал
только  о  том,  как  он  получится,  и  весь  одеревянел   под
объективом.
- Внимание, - сказал я.
Летчики  приосанились. Эти славные ребята понимали значение
фотографии.
- Пятки вместе, носки врозь, - тихо сказал за  моей  спиной
Скачков. - Грудь вперед, живот втяни.
Кажется,  капитан  расслышал.  Я  сделал снимок и отдал ему
камеру.  Мы  со  Скачковым  снова  пошли  к  носу  теплохода  и
остановились, облокотившись о борт, возле ресторана.
Зина  сидела,  положив  подбородок  на  кулачок, и смотрела
вдаль, на реку,  залитую  солнцем,  и  тихие  лесистые  берега.
Другая  официантка  сидела  рядом,  что-то быстро говорила ей и
смеялась. Но Зина будто ее не слушала, она смотрела вдаль, нет,
не то чтобы мечтала, а просто смотрела на реку, а  не  на  свою
товарку и не на сервировку.
"Вот  сейчас  в  ней и идет этот тихий звон", - подумал я и
спросил Скачкова:
- А ты бы женился на ней?
Прежде чем ответить, Скачков посмотрел на реку и на Зину.
- Сейчас женился бы не раздумывая, но тогда не женился бы.
- Когда?
- Когда я женился на своей жене.
Вторая официантка что-то сказала Зине на ухо, хотя  в  зале
никого  не  было,  и  та  вдруг резко, вульгарно рассмеялась. И
оттого,  что  звука  не  было   слышно,   впечатление   от   ее
распахнутого  рта  с  мостом и коронкой на верхней челюсти было
особенно неприятным.
Я беспомощно посмотрел на Скачкова. Как мы  будем  выходить
из этого положения? Ведь наговорили черт знает что.
Скачков   смотрел   на   хохочущую  официантку,  потом  сам
засмеялся и посмотрел на меня. Я понял, что чуть было не сел  в
лужу,  точнее,  сижу  уже в ней по горло, а он опять на высоте.
Ведь он снова блефовал, вел свой  обычный  розыгрыш  то  ли  на
самого  себя,  то  ли на меня, а скорее всего и себя, и меня, и
всего вокруг. А я чуть было не  рассказал  ему  про  выдуманный
мной "тихий звон".

 

2

   Река  текла  нам навстречу совершенно неизменная, такая же,
как триста лет назад, если  не  обращать  внимания  на  бакены.
Длинные  отмели, частокол леса или свисающие к воде ивы, редкие
хмурые избенки, женщина с коромыслом на  мостках,  и  вдруг  за
поворотом  все  изменилось.  Здесь  было водохранилище и шлюзы,
гидростанция и маленький городок при ней. Мы стали чалиться.
За пристанью был маленький базарчик.  Торговали  застарелой
редиской,  огурцами и ягодами. Мы купили клубники. Кулечки были
свернуты из листков школьной тетради в косую клетку. Я различал
слова,  написанные  фиолетовыми  чернилами:   "Этапы   развития
капитализма в Европе. 1) Борьба феодалов с горожанами".
Скачков развернул свой кулечек и хохотнул:
- Вот они, приметы нового, так сказать.
После  "борьбы  феодалов  с  горожанами" ничего нельзя было
разобрать, все расплылось. Чернила смешались с  кроваво-красным
клубничным соком.
Мы  увидели,  что  неподалеку с какого-то причала прыгают в
воду пассажиры нашего теплохода.  На  краю  причала  в  красном
купальничке стояла Зина, похожая на статуэтку.
- Пошли выкупаемся, - сказал Скачков.
Рядом  с Зиной готовились к прыжку в воду летчики. Они были
мускулистые и неплохо сложены, но  их  сильно  портили  длинные
синие  трусы.  Я ни за что не остался бы в таких трусах. Плавки
на мне были что надо, а на Скачкове
- вообще блеск.
Летчики стали прыгать в воду, вернее - падать  в  нее.  Они
прыгали  "солдатиком",  ногами  вниз,  очень  неумело и смешно.
Вынырнув, они поплыли грубыми саженками, а то  и  "по-собачьи",
отфыркиваясь и счастливо смеясь.
- Зиночка,   прыгайте!   -   крикнул  капитан,  и  они  все
уставились на причал.
Зина жеманно заерзала.
- Ой, боюсь! Какая вода?
- Мо-о-окрая! - закричал техник-лейтенант.
Скачков, расправляя плечи и поигрывая отличными  мускулами,
направился  к  краю  причала.  Он  прыгнул  не  вниз,  а вверх,
вытянулся в воздухе, как струна,  потом  сложился  комочком  и,
вытянув руки над самой водой, вошел в нее без брызг.
- О-о-ой!  -  восхищенно  воскликнула  Зина.  Она  подалась
вперед и сияющими глазами следила за Скачковым, а я смотрел  на
нее.  Она  была  тоненькая- тоненькая, а грудь - с ума сойти, и
ручки, и ножки...
А Скачков внизу  выдавал  стили  -  и  брасс,  и  кроль,  и
баттерфляй.
- Сколько вам лет, Зина? - спросил я.
- Все мои, - машинально отпарировала она, но вдруг медленно
повернулась ко мне и спросила: - А что?
- Знаете,  кто  вы?  - сказал я. - Вы - четкий стук и тихий
звон.
- Оставьте ваши шуточки при себе, - быстро  сказала  она  и
стала  смотреть  в воду, но вдруг опять повернулась и заглянула
мне в глаза. - Что это? Я не понимаю... Тихий звон...
Голос ее звучал  робко,  и  вся  она  в  этот  момент  была
неуверенность, и робость, и трепет молодого клейкого листочка.
- Ну, что же ты? Прыгай! - закричал из воды Скачков.
Я прокашлялся и засмеялся.
- Будильник,  - сказал я. - Четкий стук - тик-так, тик-так,
и тихий звон - тр-р-р... Будильник с испорченным звонком.
Она захохотала, как тогда, резко и вульгарно.

— Ну и комик! — сказала она и очень по-бабьи, по-деревенски,
спрыгнула в воду.
Я прыгнул за ней. Прыгнул не с таким блеском, как  Скачков,
но все-таки достаточно спортивно.

 

3

   За  обедом  Скачков, виновато улыбаясь, сказал, что считает
себя самым что ни на  есть  идиотским  фанфароном  и  сопляком.
Зачем  ему  понадобилось  демонстрировать  перед летчиками свое
превосходство в прыжках в воду, показывать свой высокий  класс?
Все это очень глупо, но...
- Понимаешь,  когда  я  раздеваюсь  и если к тому же на мне
хороший загар, я сразу  становлюсь  шестнадцатилетним  пацаном.
Просто чувствую каждую мышцу и весь свой сильный организм.
- Кончай  рефлектировать, - с некоторым раздражением сказал
я, - ты просто сделал хороший прыжок, и все. Летчики уже  давно
забыли про твои прыжки. Вон, посмотри, как обедают.
Летчики  обедали  шумно  и  напористо.  Весь стол у них был
заставлен бутылками пива и "столичной".
Мы выпили по второй. Зина принесла  суп.  Мы  съели  суп  и
выпили по третьей.
- Ты знаешь, что у меня два года назад была выставка?
- вдруг спросил Скачков.

  — Нет, не слышал.
Он горько усмехнулся.
— Никто   об   этом  не  слышал,  потому  что  выставка  не
представляла интереса.
— Да? — сказал я, глядя в окно.
Собственно говоря, я почти не знал его,  талантлив  он  или
нет,  и  для  меня вовсе не было ошеломляющим открытием то, что
его выставка не представляла интереса.
— Я тебе все сейчас расскажу, — возбужденно сказал Скачков.
Я его еще не видел таким. — Пейзажики. Я выставил свои  пейзажи
— акварели  и  масло. Я не люблю пейзажи. Я люблю свою графику,
но ее-то я не выставил. Потому что  выставку  организовал  один
кит  из академии, а ему не по душе была моя графика. Потому что
он сам  пейзажист,  и  я,  значит,  представлялся  почтеннейшей
публике  как  один  из  его  старательных  учеников. Потому что
пейзажики   у   меня   были   кисло-сладкие,    добропорядочный
импрессионизм,  и  вашим  и  нашим,  а  графика его раздражала.
Потому что в ней я был самим собой, а это его не устраивало. Не
надо дразнить быков, говорил он, наверное имея  в  виду  самого
себя  как  одного из быков. Давай выпьем еще. Зиночка, мы хотим
еще. Я мог все-таки  выставить  графику,  поставить  его  перед
фактом.   Кое-кто   советовал  сделать  это.  Можно  было  даже
протащить через комиссию. Если бы я это сделал, ты бы знал, что
у меня два года назад была выставка. Но я не сделал этого.  Ну,
давай выпьем. Будь здоров! Я не хотел рисковать, решил
— Может, хватит тебе? Выставишь еще свою графику.
— Будь здоров! Может, выставлю, а может, и нет. Ну, если не
выставлю,  то что? Что произойдет? Ничего особенного. Каждому —
свое. Правильно?
Последний вопрос был обращен к летчикам.
Те уже съели второе и теперь курили, попивая водку и  пиво.
Старлей   что-то   рассказывал,  они  смеялись  и  не  услышали
Скачкова. Он налил себе рюмку и встал.
— Пойду поговорю с ними за жисть-жистянку. Они  все  знают.
Ты  ни черта не знаешь и не можешь пролить бальзам на мои раны,
а они все знают и прольют.
— Сядь, Скачков. Не лезь к летчикам.
Но он направился к ним,  высокий,  коротко  остриженный,  в
сером  пиджаке  с  двумя  разрезами.  Он подошел к ним и что-то
сказал, они потеснились, и  он  сел,  положив  руку  на  спинку
капитанского  стула.  Неужели  он начнет им сейчас рассказывать
про свою графику?
Тут включился  в  работу  радиоузел  теплохода  и  заиграла
музыка  из  «Оперы  нищих».  Я сидел и думал, что лирикам моего
типа легче жить. У нас все неясно: грусть и недовольство собой,
а стоит увидеть девушку или радиоузел начнет  работу  —  и  все
меняется.  Мы  похожи  на  радиоприемники  с  плохой  комнатной
антенной: много разных звуков и много помех, ничего не поймешь.
А  стоит  ли  выводить  антенну  наружу,  да  еще   делать   ее
направленной?  Куда  направлять  ведь  неизвестно,  и пусть так
будет, все лучше, чем  психология  Скачкова,  с  которой  жить,
должно быть, почти невозможно.
— Дайте счет, Зина.
Она  вынула  из кармана блокнот и стала считать. Она стояла
совсем близко, точеное, как шахматная фигура, существо в черной
юбке и нейлоновой кофточке, и считала:
— Солянка два раза, бифштекс два раза…
— Сколько же вам все-таки лет? — спросил я.
— Двадцать, — сказала она тихо. — Я из Павловска.
Ей-Богу, она чуть не плакала. В ней,  должно  быть,  в  эту
минуту звонили все ее тихие колокольчики и пустые фужеры…
— Вечером погуляем по палубе? — осторожно спросил я.
Она кивнула и отошла.
В  эту  минуту  с грохотом отлетели стулья, и я увидел, как
вскочили капитан и Скачков. Капитан  взял  Скачкова  за  лацкан
пиджака.
— Что-о?  —  гремел  он.  —  Пятки вместе, носки врозь? Это
мы-то? Ать-два?
— Осторожно,  —  сказал  Скачков,  освобождаясь,  —  владею
приемами бокса и самбо.
Вскочили старлей и техник-лейтенант.
— А  по  по  не  по? — улыбаясь сказал старлей, поворачивая
Скачкова за плечо.
Это означало: «А по портрету не получишь?»
Я подбежал и стал оттирать Скачкова от летчиков.
— Товарищи, вы же видите, он пьян.
— Сопляки и дерьмо! — гремел капитан. — И ты дерьмо, хоть и
демобилизованный! — крикнул он мне в лицо.
— Почему демобилизованный? — обалдел  я  и  понял:  зеленая
рубашка.
— Выбирайте   выражения,  штабс-капитан,  —  тихо  процедил
Скачков.
— Выйдем отсюда, — сказал капитан,  и  летчики  зашагали  к
выходу на палубу.
Я  понял,  что нам сегодня вломят по первое число. Выходить
не хотелось, но надо было идти. Мужской закон: раз тебе говорят
«выйдем отсюда», значит, надо идти.
На палубе мы снова сгрудились в кучу и взяли друг друга  за
одежду.
— Ты  знаешь,  сколько  раз  я  катапультировал?  —  сказал
капитан, приближая ко мне свое лицо с холодными и затуманенными
зрачками.  —  А  Мишка,  а  Толька?  Знаешь,  сколько  раз   мы
катапультировали? Это тебе ать-два?
Палуба  покачивалась у нас под ногами сильнее, чем это было
на самом деле.
— А  ты  думаешь,  я  не  катапультировал?  —  С  отчаянной
решимостью  крикнул  я.  —  Почему  ты  решил, что я ни разу не
катапультировал?
Капитан был озадачен.
— Иди ты, — сказал он.
— А ты думаешь, он не катапультировал? —  осмелев,  крикнул
я, резко кивнув на Скачкова.
— Так  вы,  ребята,  летчики?  — капитан сдвинул фуражку на
глаза.
— Я так и думал, что этот друг  катапультировал,  —  сказал
старлей, кивая на меня, и повернулся к Сачкову. — И ты, значит,
тоже?
Он облегченно засмеялся. Он, видно, не любил драться.
— Естественно, — сказал Скачков, — катапультирование
— мое обычное состояние.

— Значит, знаете, что это за штука, — улыбнулся
капитан,  —  а  я  уж  думал:  сейчас как дам наотмашь. Ну,
давайте будем друзьями.
Мы пожали руки и разошлись. Я отвел Скачкова в каюту, и там
он рухнул на диван.

 

4

   Я вышел на палубу.  Летчики  стояли  на  корме,  разламывая
булку  и  бросали  куски  мартынам.  Птицы пикировали и хватали
куски на лету. Я поднялся на верхнюю  палубу,  где  капитанский
мостик,  и  сел  там,  притулившись  к  вентиляционной трубе. Я
старался не  смотреть  на  берега,  и  надо  мной  было  только
огромное   небо.  На  нем  не  хватало  лишь  белой  полосы  от
реактивного самолета.  Сколько  раз  я  видел  эти  бесконечные
хвосты,  ползущие  за  еле  заметной  и изредка вспыхивающей на
солнце точкой. На немыслимой высоте  на  сверхразумой  скорости
проходили  военные  машины.  Трудно  было  представить, что там
люди, а они там были. Парни в длинных трусах, ультрасовременные
люди крестьянского происхождения.
Весь свист и рев  раздираемого  пространства  обрушился  на
меня.  Человек мечтал когда-то уподобиться птице, а превратился
в реактивный снаряд. Смертельная опасность, собранная в  каждый
километр,  а  километр  - это только подумать о маме. Прекрасен
пущенный в небо серебристый снаряд  и  человек,  находящийся  в
нем.  Человек взял в руки машину и перенял ее смелость, ибо что
же  тогда  такое  катапультирование,  как  не  общая   смелость
человека  и  машины?  Катапультирование ради спасения себя, как
ценного  авиакадра,  и  ради  эксперимента,  а  то   и   просто
"отработка  техники  катапультирования"???  Это та же смелость,
что смелость  сопла,  изрыгающего  огонь,  и  смелость  несущих
плоскостей.  И  ни  минуты  на мысль, и ни секунды на трусость.
Нажимайте то, что надо нажимать, проигрыш  или  выигрыш  -  это
будет  видно внизу. Смелость, естественная, как дыхание, потому
что там, на большой высоте, не быть смелым - это все равно, что
прекратить дышать.
А на земле другие  законы,  думал  я.  Например,  когда  ты
стоишь  перед  человеком,  которому  хочется плюнуть в лицо. Ты
знаешь, что он заслужил добрый плевок в  переносицу,  и  все  в
тебе  дрожит  от  желания плюнуть в лицо. Конечно, это риск, но
риск-то дерьмовый по сравнению с катапультированием на  большой
высоте.  И  ты понимаешь это, но... можно плюнуть, а можно и не
плюнуть...
Это как прыжок с парашютной вышки. Можно прыгнуть, а  можно
в последний момент сказать, чтобы тебя отвязали. И стушеваться,
тихо   спуститься  по  лестнице.  Внизу  этого  могут  даже  не
заметить, потому что толчея, а  вокруг  и  других  аттракционов
полно.
Я  учился  в  школе  и окончил ее. Учился в институте и его
окончил. Сейчас  вот  работаю.  Прочел  много  книг.  Занимался
спортом.  Написал несколько картин, а сейчас пробую свои силы в
литературе. У меня есть умные друзья, достойные  подражания,  и
девушки,  с  которыми  приятно проводить время. Но почему вдруг
сейчас мне стало  горько  оттого,  что  я  никогда  не  набирал
высоты, на которой перестают действовать земные законы? Никогда
мой   пульс  не  превышал  ста  ударов  в  минуту  (даже  после
баскетбольного матча), и формула крови всегда была в покойном и
прекрасном состоянии. Никогда  я  не  терял  сознания.  Никогда
катапульта не выстреливала мной в разреженную жгучую атмосферу.

 

5

   Я  спустился  с  верхней  палубы  в тот час, когда зажглись
первые звезды и радиоузел начал  свою  работу  опять  с  "Оперы
нищих".  За  дальним  лесом  было  светло,  как  возле  витрины
универмага, - там была луна. Крытая палуба была освещена слабо.
Я вспомнил о Зине и, разыскивая ее, пошел к корме.
Я увидел ее, только когда сделал  почти  полный  круг.  Она
стояла  с  техником-лейтенантом.  Они  облокотились на перила и
смотрели в воду.
- Вы сами откуда? - спрашивал лейтенант.
- Откуда я, там меня нету, - хрипловато засмеялась Зина.
- А я из Череповца, - ласково сказал лейтенант.
Я прошел мимо и быстро  пошел  по  другому  борту  снова  к
корме.  Луна  уже  поднялась  над  верхушками деревьев. Когда я
снова  поравнялся  с  Зиной,   на   ее   плечи   был   наброшен
лейтенантский сюртук с серебряными погонами.

— И  вы тоже, значит, катапультировали? — совсем по-девчачьи
спросила Зина. Ярко блеснул ее правый глаз.
— Нет, — сказал лейтенант печально, — я не катапультировал.
Я техник. А без нас, знаете, ни одна машина не полетит…
Теплоход выходил в озеро, а луна набирала высоту. Я постоял
немного на корме наедине с луной и  с  флагом  Северо-Западного
речного пароходства. Потом снова пошел к носу.
— А  я  из  Павловска,  —  тихо  сказала  Зина лейтенанту и
склонила голову. Она не видела, что выделывал  лейтенант  своей
левой  рукой.  Его  рука  витала  над  ее  спиной,  не  решаясь
опуститься. Когда она опустилась, я ушел.
Скачков сидел на диване и читал журнал «Пионер».  Это  была
одна  из  его  странностей  — он любил с глубокомысленным видом
читать этот журнал.
Он был без пиджака, но галстук  затянут,  а  мокрые  волосы
расчесаны на пробор. Видно, он принял душ и очухался.
— Очухался? — спросил я, садясь напротив.
Он  поднял  на  меня белесые, горящие дьявольской насмешкой
глаза.
— Ах, не волнуйся, — сказал  он,  —  ничего  не  поделаешь,
каждому свое.
— Отвяжись ты от меня, очень прошу, — сказал я через силу.
Он кивнул.
— Гуте нахт.
И перевернул страницу.